Мутное солнце, повисшее над Аланским рынком, нестерпимо сверкало в груде битого стекла, рассыпанного по ковру. Истекая потом, толпились вокруг люди, жадно глазея на маленькую, по-детски угловатую танцовщицу с длинными черными волосами, заплетенными в тоненькую, как хлыстик, косичку. Каждый раз шахбинцы ждут встречи с чудом. И каждый раз чудо происходит.

Вот Дин тихо отделилась от стены и пошла, переступая босыми ногами, к ковру. Она двигалась так медленно и так плавно, что казалось, будто она идет по воздуху, слегка приподнявшись над раскаленной пылью. Тонкие руки медленно поднимаются, сгибаясь в локтях. Ресницы опущены на бледные щеки — длинные, неподвижные, плавной линией уходящие к вискам.

Девочка обходит стекла кругом, словно не решаясь приблизиться к ним. Один круг. Второй.

Потом осторожно ступает на осколки, стекло шуршит, похрустывает. Шаг, еще один. И вдруг — ресницы взмывают, ослепительные черные глаза сверкают, бледное лицо вспыхивает улыбкой. Раскинув руки в стороны, бесстрашно круша босыми ногами острые осколки, Дин принимается отплясывать.

По толпе прокатывается тихий вздох.

А Мартин поет. Насмотрелся он на эти восторги, на фокусы Дин.

Руки Мартина можно разглядывать, как старую географическую карту, испещренную небрежными пометками кладоискателей: шрамы, ожоги, татуировки. Вот косой белый шрам через левую кисть. Отойди на шаг — вот коротко стриженые темные волосы, пропахшие табаком, чересчур блестящие глаза, узкие, кривящиеся губы, круглое загорелое лицо.

Еще шаг назад, еще шаг — и вот уже видна вся площадь, полная людей, и мутное фиолетовое небо над ними, и тонкая белая шерстяная ткань, вздымающая пыль, и легкий алый шелк, прикрывающий от пыли, — насколько хватает глаз только белое и красное и лишь иногда черное. Гудят возбужденные голоса, но слов не разобрать. Площадь подобна шкатулке с безделушками, когда ее встряхивают.

На шее у Мартина цепочка, под которой поблескивает пот. Строго и звонко взлетает над толпой щедрый голос Мартина.